СТАНКЕВИЧ Зигмунд Антонович
д. юр. н., директор Института национальной стратегии реформ
     
Post scriptum
  
   Поскольку Николай Дорошенко в итоговой статье уже дал свой анализ основных положений того, что было написано для «Национальных интересов» в рамках предложенной нами дискуссии о национальной идеологии России, то мне не остается ничего иного, как дополнить его обобщения и выводы несколькими собственными соображениями на заданную тему.
   1. Типичной чертой, характеризующей современную Россию, является очевидное нарастание идеологической борьбы, а точнее — борьбы за право навязать обществу свои идеологические подходы и воззрения, которая, наряду с политическим соперничеством сторонников и противников режима, а также экономическим «перетягиванием каната» различными конкурирующими группировками как внутри властной пирамиды, так и совсем рядом с ней, все больше превращается в одну из важнейших арен современного внутрироссийского противоборства. В этом, кстати, нет ничего удивительного — ведь более десяти лет постсоветская Россия просуществовала фактически безо всякой национальной (государственной) идеологии. Нельзя же считать таковой «адскую смесь» из оплеванного прошлого, беспощадно-циничного настоящего и виртуального будущего, которую потерявшему всякие жизненные (не говоря уже о политических!) ориентиры большинству населения страны пытались «скормить» юркие ельцинские пропагандисты. И, надо признать, не всегда безуспешно — достаточно вспомнить президентскую кампанию 1996 года.
   Однако идеологическое «безвременье» не может продолжаться бесконечно. Наступает момент, когда выстраивание качественно новой системы идейно-политических и ценностных координат становится непременным условием дальнейшего поступательного развития страны — столь же непременным, как, например, создание эффективно работающей экономической системы или формирование соответствующей национальным особенностям системы управления обществом и государством. И правящая элита оказывается перед простым выбором: либо продолжать «гнать туфту», утешая себя мыслью, что сбитое с толку большинство граждан еще не скоро разберется в том, куда, а главное — зачем его ведут, либо все-таки не искушать судьбу и попытаться ответить на «проклятый» вопрос: за что боролись? То есть начать активно предлагать обществу свое собственное идеологическое обоснование принципиально нового этапа исторического развития страны. Как видно, в России после президентских выборов 2004 года избран второй путь.
   2. На сегодняшний день первые результаты движения по этому пути наиболее полно отражены в получившей широкую известность концепции «суверенной демократии», или т.н. «доктрине Суркова» (по фамилии руководителя этого проекта)1. По сути, кремлевской командой сделана серьезнейшая заявка на то, чтобы впервые после крушения Советского Союза и ликвидации Советской власти попытаться заложить идеологическую основу существования новой, демократической России. К тому же такую основу, которая в силу своей универсальности служила бы интересам как нынешней власти, так и всех ее будущих «преемниц», тем самым по факту превращая их не только в политических, но и — что крайне важно! — в идеологических наследниц «эпохи Путина» со всеми вытекающими из этого последствиями.
   Как представляется, концепция «суверенной демократии» создана во многом для достижения именно этой цели. Взять хотя бы само определение демократии такого рода, которое формулируется как «образ политической жизни общества, при котором власти, их органы и действия выбираются, формируются и направляются исключительно российской нацией во всем ее многообразии и целостности ради достижения материального благосостояния, свободы и справедливости всеми гражданами, социальными группами и народами, ее образующими»2. Совершенно понятно, что это именно «образ», некий идеал, на реализацию которого в более или менее отдаленной перспективе намерена сделать ставку российская власть, но никак не реальность переживаемого всеми нами отрезка исторического времени.
   Вместе с тем в определении достаточно четко зафиксированы основные «параметры» будущего жизнеустройства России. Например, становится понятным, что в той «стране будущего» решающее слово во всех принципиальных делах (формирование/избрание верховной власти и определение «генеральной линии» ее политики) будет оставаться за новым субьектом — «многообразной и целостной» российской (политической? — З.С.) нацией, образованной из «всех граждан, социальных групп и народов», населяющих Россию. Понятно и то, что властное доминирование российской нации будет практически неограниченным (об этом свидетельствует содержащееся в определении слово «исключительно»), не допускающим какого-либо существенного влияния на положение дел в стране ни со стороны внешних, ни со стороны отдельных внутренних «корректировщиков» курса. Наконец, ознакомившись с определением суверенной демократии, можно узнать, в частности, что только при ней российская нация сможет плодотворно работать «ради достижения материального благосостояния, свободы и справедливости». А это означает, что в ближайшие годы практически неизбежна существенная модернизация действующей социально-экономической и политической системы, которая миллионам россиян сегодня, увы, не гарантирует ни материального благосостояния, ни свободы, ни справедливости.
   3. Возможно, именно по этой причине «доктрина Суркова» подвергается ныне ожесточенным атакам как со стороны тех, для кого «солнце восходит на западе»3, так и со стороны тех, для кого «солнце не только восходит, но и заходит на востоке»4. Ведь для первых реализация данной концепции означает потерю всякой надежды на возвращение к столь милым сердцу российского либерала-западника, но за последние семь лет ставшим почти призрачными временам «демократии по-ельцински». А для вторых — напрочь закрывает перспективу разворота страны к порядкам «давно минувших дней», возобновление которых неминуемо и теперь уже безвозвратно столкнуло бы Россию на обочину мирового развития.
   Между тем нельзя не заметить, что концепция «суверенной демократии» (в ее нынешнем виде!) пока на самом деле не лишена недостатков, в том числе и существенных. В ней немало противоречивых, нарушающих логику рассуждений выводов, ощущается явное увлечение образными определениями и высокопарно-пафосной риторикой, которые лишь затрудняют восприятие действительно важных положений. Например, касаясь роли русских в российской истории, оценивая интернационалистскую направленность реализованных ими политических проектов, автор концепции делает абсолютно верный вывод о том, что, «критически анализируя прошлое, признавая ошибки и провалы, мы вправе и будем гордиться всем лучшим, что унаследовано от империи и Союза»5. Казалось бы, среди объектов подобной гордости, несомненно, должны быть грандиозные свершения СССР в области освоения космического пространства и атомной энергии. Ан нет! Оказывается, они добыты не великим талантом наших ученых и самоотверженным трудом людей, реализовавших их фантастические, по сути, идеи, а «...жестоким упорством советского крепостничества». Ни больше и ни меньше.
   Или другой любопытный пассаж, на сей раз относящийся к судьбам демократии в России. Здесь тоже дается в целом верная оценка той «политической неряшливости (мягко говоря. — З.С.), с какой водворялась демократия» и какую «могла себе позволить лишь высокомерная и не знакомая с общественным контролем номенклатура». Достоверно отражен и практический результат такого «водворения» — это «подменившая легитимную власть олигархия», которая «сопровождалась пандемией нищеты, коррупции и заказных убийств, настоящим коммерческим террором, самоистреблением за деньги». Казалось бы, элементарная логика требует хотя бы в общих чертах, но внятно и аргументированно объяснить, «как мы дошли до жизни такой?». А именно: кто породил и взрастил эту олигархию? Как получилось, что она подменила легитимную власть? Почему за это никто предметно не ответил?
   Но соответствующего действительности ответа, как и в первом случае, не следует. Он просто подменяется замысловатой ссылкой на то, что, мол, «мрачными парадоксами прогресса отмечены биографии всех великих наций». И все. Зато «впервые за тысячу лет наше общество так свободно...»!?
   4. Впрочем, относительно подлинной «свободности» нашего общества — это еще большой, почти философский вопрос, который требует самого серьезного осмысления. Ведь со свободой как с возрастом — оба измеряются скорее ощущениями, чем формальными показателями. Так, существовало немалое количество людей, которые вполне свободно жили, работали и творили во времена, которые ныне принято считать тоталитарным периодом нашей истории. И наоборот, сегодня найдется, наверное, не меньше граждан, для которых пресловутая свобода — пустой звук, поскольку она лично им не принесла ничего, кроме нищенского существования в настоящем и отсутствия всяких надежд на исправление такого положения в будущем.
   Та же история с нашей демократией, которая якобы уже «справилась с нищетой, сепаратизмом, общественным унынием, правовой разрухой, остановила распад армии и госаппарата, потеснила олигархию, перешла в решающее наступление на международный терроризм, укрепила экономику... работает...». Не знаю, как с нищетой, а с взращенным при прежнем главе государства сепаратизмом определенно справилась политическая воля нынешнего Президента России. Он же развеял общественное уныние, начав уважительный диалог со всеми основными социальными слоями и группами общества, тонко улавливая и «ретранслируя» далее в свою политику сокровенные надежды и чаяния этих слоев и групп, как это было, например, в случае с возвращением в государственный обиход мелодии гимна бывшего СССР. Что же касается преодоления «правовой разрухи», распада армии и госаппарата, то здесь вопрос стоял скорее о прекращении «ельцинской вольницы» и наведении элементарного порядка, нежели об использовании сугубо демократического инструментария.
   Вообще, следует признать, что тема порядка и ответственности (прежде всего, ответственности власти за свои действия/бездействие и их последствия) до сих пор не нашла достойного места в концепции «суверенной демократии». А зря. Уверен, что это огромный и доселе практически совсем не использованный резерв нашего демократического развития. Особенно, если мы все-таки собираемся «не выпасть из Европы», не замкнуться в своей «скорлупе», а остаться открытыми всему прогрессивному, что несет с собой истинно европейская цивилизация. Прежде всего, стремясь обогатить себя чисто европейской волей к рациональному жизнеустройству, к поиску мирного выхода из любой, пусть даже самой сложной ситуации, «по возможности — в обход политических катастроф и ментальных затмений», что просто немыслимо в обществе, где ответственность отнюдь не относится к числу общественно признанных качеств.

   
    1 Подробнее на эту тему см., в частности: Сурков В.Ю. Свободной нацией не управляют извне // Национальные интересы. 2006. № 4.
    2 Цит. по: Владислав Сурков. Национализация будущего: параграфы про суверенную демократию // Эксперт. № 43 (537), 20 ноября 2006 г.
    3 См., например: Евгения Альбац. Краткий курс имени В.Ю. Суркова // Ежедневный журнал (www.ej.ru), 22 ноября 2006 г.
    4 См., например: Иван Ратников. Катехизис «суверенного демократа». О статье В.Ю. Суркова «Национализация будущего» //  Православный патриотъ, интернет-газета национально-консервативного направления (www.zem-rat.narod.ru), 25 ноября 2006 г.
    5 Здесь и далее цитируется (выделено курсивом) по: Владислав Сурков. Национализация будущего: параграфы про суверенную демократию.